Алаа Хамадто о созидании в условиях неопределенности и возвращении веры в Судан

У некоторых людей есть поразительная способность усложнять себе жизнь. Предложите им безопасный путь, и они каким-то образом найдут более тернистый. Дайте им определенность, и они начнут задумываться, что находится по ту сторону неопределенности. Они делают это не потому, что наслаждаются страданиями, а потому что твердо убеждены: сложные вещи стоят того, чтобы их делать.

Алаа Салих Хамадто, основатель и генеральный директор SolarFoods, суданского аграрного стартапа, который сохраняет сельскохозяйственную продукцию с помощью технологии сушки на солнечной энергии, кажется, именно из числа таких людей.

В прошлый четверг мы встретились в Google Meet. Сейчас она базируется в Каире, столице Египта, где живет с тех пор, как гражданская война в Судане вынудила ее бежать вместе с дочерьми. 

Она рассказывает мне о том, как ехала обратно в Судан, пока над головой летали дроны. О том, как ехала 36 часов без еды и воды, потому что дороги были слишком опасны, чтобы останавливаться. О том, как прибыла на свою фабрику, только чтобы обнаружить, что почти все, что можно украсть, было украдено. Она говорит все это с поразительным спокойствием.

Мне приходит в голову, что Хамадто провела большую часть своей взрослой жизни, уходя от комфортных вещей.

В 2014 году она ушла из стоматологии — профессии, на вход в которую многие тратят годы, — чтобы построить бизнес вокруг пищевых сушилок на солнечной энергии. Она игнорировала родственников, которые считали, что она зря потратила свое образование. Когда пришла война, она бежала, как миллионы других суданцев. Пять месяцев спустя она вернулась — не потому что это было безопасно, а потому что не могла представить, как просит других людей восстанавливать страну, которую она сама бросила.

В течение следующего часа мы говорим о наследственной цели, создании компании в разгар гражданской войны, о том, почему фермеры стали ее лучшими учителями, и почему она по-прежнему верит, что будущее Судана стоит того, чтобы ради него рисковать жизнью.

Это интервью было отредактировано для краткости и ясности.

Вы сказали, что вас называют «Алаа Храбрая». Откуда взялось это прозвище?

Когда в апреле 2023 года началась война в Судане, я сначала бежала в Каир с дочерьми. Но через пять месяцев я решила перестать бежать и вернуться в Судан, даже несмотря на то, что война все еще бушевала. Большинство уехавших владельцев бизнеса чувствовали то же самое; они уже были в безопасном месте и не возвращались ни по какой причине. Но я решила вернуться и восстановить все. Для них это было шоком.

Думаю, я была первым человеком, который вошел в промышленную зону в Северном Хартуме после обострения конфликта. Эта зона стала местом активных боевых действий. Когда я вошла, я начала снимать видео и документировать то, что происходило со всеми фабриками и предприятиями там. Я чувствовала ответственность быть свидетелем.

Была группа, в которой я состояла вместе с некоторыми владельцами фабрик, и они делали такие комментарии, как: «Ты чувствуешь себя более мужественной, чем мы?» Это было странно и обидно, особенно когда я рисковала всем. Во время одной из моих поездок надо мной летали дроны, пока я мчалась из одного города в другой. В течение 36 часов подряд я не могла пойти в туалет или попить воды, потому что по городам, через которые я проезжала, наносили удары.

Людям казалось странным, что я отказываюсь уезжать. Они спрашивали: «Разве это того стоит? Почему ты рискуешь жизнью ради денег?» Но дело было вовсе не в деньгах. Я продолжала документировать свой путь, то, как они разрушили мою фабрику и бизнес других людей. В конце концов, люди начали говорить: «Ты вдохновляешь нас — ты Алаа Храбрая». И это имя прижилось.

Вы сказали, что ваша фабрика была разрушена. Что на самом деле произошло?

Да, фабрика была разрушена. Не знаю, была ли она разбомблена, но крыша и большая ее часть были уничтожены. Они украли все оборудование, все, что смогли найти внутри. Они забрали даже все электрические кабели и трансформатор. Теперь очень сложно снова получить электричество. И это не только моя фабрика; большинство заводов в той части Хартума пострадали.

Чтобы восстановиться, нужно найти другой источник энергии, либо дизельное топливо, либо солнечную энергию. Я решила восстановить фабрику в другой части страны, которая относительно безопасна. Сейчас мы находимся в Кассале, недалеко от границы с Эритреей на востоке Судана. Мы построили фабрику там на арендованной земле.

Теперь, когда люди возвращаются в страну, поскольку ситуация выглядит немного лучше, я не уверена, что делать дальше. Мы все еще не знаем, вернемся ли мы в Хартум или останемся.

Я выбрала Кассалу по нескольким причинам. Во-первых, это относительно безопасно для моих сотрудников, а стоимость жизни не слишком высока. Мы провели быстрое картирование и поняли, что нам нужно быть в месте, где мы могли бы легко ориентироваться на организации, которым нужны наши сушилки. Мы проводим обучение для неправительственных организаций (НПО), которые покупают наши сушилки, и у нас есть центры агропереработки. Кроме того, это близко к границе, так что я могу легко выезжать за пределы страны, и это довольно близко к сырью, которое мы используем для нашей продукции.

Говоря о том, с чего все началось, вы видели, как ваш отец строил что-то подобное в прошлом. Что вы тогда, будучи маленькой девочкой, думали, что он делает?

Я начинала как стоматолог. Я совершила этот карьерный переход, чтобы сохранить его наследие; по крайней мере, так я думала. Теперь это моя жизненная миссия. В детстве я не совсем понимала, чем он занимается. Я просто восхищалась тем, что он мог делать всю эту работу, и люди восхищались им и его учениками. Изначально мы думали, что могли бы жить в Великобритании и иметь другое гражданство, и жизнь была бы легче. Но я действительно восхищаюсь тем, что он верил в свой народ.

Мой отец был старшим научным сотрудником в Великобритании. У него было все — престижная работа, статус, уважение. Но в 1980-х годах он принял решение, которое определило остаток его жизни. Он сказал: «Ты едешь за границу, ты получаешь образование, ты знакомишься с различными технологиями, но ты должен вернуться в свою страну и помочь своему народу». Он жил по этой философии до последнего дня.

Когда он вернулся в Судан, было очень тяжело. Исламский режим решил чинить ему препятствия, потому что он отказался быть частью их системы. Чтобы выжить, он стал кузнецом. Он использовал 10% своих заработков и некоторые свои инструменты для поддержки исследований в области солнечной энергии. Он поддерживал техников, студентов университетов и магистрантов. Он говорил: «Это ваша работа. Вы должны распространять свои знания, чтобы обучать людей. Вы должны помочь им выехать за границу, чтобы они получили опыт. А затем они должны вернуться, чтобы помочь другим».

Спустя 30 лет такой работы он был в депрессии, потому что большинство его студентов выбрали легкое решение — они не вернулись из-за правительства. В то время я была просто стоматологом. Но у него были те самые сушилки — солнечная технология, которую он разрабатывал десятилетиями. Я подумала, почему бы не внедрить эту технологию и не уйти в пищевую промышленность? Мой отец создавал не для пищевой промышленности; он занимался тепловой и электрической стороной солнечной энергии. Это было мое начинание. Я хотела доказать, что эти сушилки могут работать в коммерческих масштабах.

Он был очень разочарован тем, что, несмотря на его помощь, казалось, что он ничего не достиг. Вот почему я вернулась из Египта. Я почувствовала необходимость вернуться и помочь своему народу. Я унаследовала это от него — научилась верить в людей, использовать местную мудрость для улучшения страны с помощью технологий.

Я помню, когда он умирал, я была рядом с ним. Я сказала ему: «Папа, ты прекрасно прожил эту жизнь. Ты хорошо заботился о своих родителях, ты хорошо заботился о нас, и ты хорошо заботился о своей стране». И он сказал: «Я сделал что-то хорошее для своей страны?» Он даже не мог в это поверить. Я сказала да. Этот человек умирал, и подтверждение того, что он повлиял на свою страну, было самым важным для него.

Выросшая в Судане, вы хотели стать стоматологом, или как вы в итоге стали им?

Я хотела быть генетическим инженером, но в Судане ты можешь быть либо врачом, либо инженером. Думаю, я стала стоматологом ради титула. Но в детстве я любила бизнес — это было заложено во мне. В то же время я люблю помогать людям. Тогда я не знала, что могу создать социальное предприятие — делать это ради прибыли, влияя на людей. В подростковом возрасте у меня была большая мечта — управлять империей и построить что-то большое, что приносило бы деньги и влияло на людей. Быть социальным предпринимателем удовлетворяет обе стороны моей личности.

Итак, когда вы решили, что завязали с лабораторным халатом?

Это было одно из тех трудных решений, потому что я не хотела держать одну ногу в стоматологии, а другую в бизнесе. Когда я уволилась, я планировала уйти в челюстно-лицевую хирургию. К тому времени я была стоматологом уже пять лет, то есть всего десять лет. Но вместо того чтобы идти в специализацию, я присоединилась к отцу в бизнесе на три года (2014-2017), занимаясь исследованиями и разработками (НИОКР).

Когда я присоединилась, он никогда не хотел, чтобы я была там. Он говорил мне: «Леди, я не собираюсь кормить тебя с ложечки». Он говорил: «У тебя есть профессия. Просто иди и будь стоматологом. Не делай этого». Но я настаивала.

Мой отец не был в пищевой промышленности, поэтому мне пришлось начать НИОКР по использованию этих установок для овощей и фруктов — какие температуры работают лучше всего, какое время сушки оптимально. Я финансировала это из своих собственных денег. Мне пришлось продать свое золото, пока я этим занималась. Я решила — больше никакого стоматолога.

Моя бабушка и другие говорили: «Ты врач — ты что, теперь будешь продавать овощи?» Это было своего рода позором. Я сказала да, и через пять лет я продавала их на Amazon. Они смотрели на меня, как на сумасшедшую.

Многие основатели начинают с чистого листа. Вы начали с наследия. Как вы продолжаете дело всей жизни вашего отца, при этом позволяя себе свободу переосмыслить его?

Сфера моего отца отличается от того, чем я занимаюсь сейчас. Я переосмыслила ее и перенесла в пищевую промышленность. Я люблю инновации и то, что может предложить местная мудрость — как мы воссоздаем то, что делали наши бабушки, но в современном виде. Мы позаботились об упаковке, выходе на новые рынки и расширении нашей линейки продуктов. Мы создали готовые смеси.

Для меня это было волнение от начала проекта, разработки рецепта, размещения его на полке, в то время как я помогаю тысячам фермеров с помощью инноваций на солнечной энергии. Сейчас мы тиражируем нашу модель для других женских кооперативов.

Эта отрасль очень сильно запущена. От 40 до 60 процентов нашей продукции гниет каждый сезон сбора урожая, потому что нет технологий, которые помогли бы фермерам сохранить ее. Я верю, что через 10-15 лет Судан станет центром производства сушеных продуктов питания в Африке.

Большинство людей убегают от конфликтов. Вы выбрали строительство в условиях конфликта. Почему?

Я могу хорошо функционировать в опасности. Думаю, у меня есть талант функционировать во время кризиса. Во время COVID мы помогали нашим коллегам в медицинском секторе. Я смогла собрать средства, и под эгидой нашей благотворительной организации мы создали второй по величине изоляционный центр в стране. В кризис люди оказываются в растерянности, парализованы страхом. Но я могла организовать людей и распределить задачи. Не знаю почему, но во время кризиса я чувствую себя такой живой. Может быть, потому что я могу помогать людям и предлагать решения.

Можете ли вы вспомнить время, когда вы искренне не знали, выживет ли компания?

Не считая того времени, когда фабрика была разрушена, думаю, каждый день я не знаю, выживет ли бизнес. Наша валюта продолжает терять свою стоимость. Ведение бизнеса в Судане — это безумие из-за операционных расходов, инфляции и двойного налогообложения.

Поэтому каждый день я нахожусь в стрессе, месяц за месяцем переживая, где найти деньги на следующую зарплату для моих сотрудников. Ситуация делает вас оппортунистом — «Хорошо, этой организации нужны наши сушилки — мы продадим их». Я не сосредоточена на стратегии, потому что мы в режиме выживания.

Учитывая все это, вы думали о том, чтобы бросить?

Я не из тех, кто сдается. Я не собираюсь бросать свой народ или свою страну. Я собираюсь потратить всю свою жизнь на то, что делаю. Может быть, это не мудро, но это моя миссия.

Насколько сложно быть женщиной-основателем в Судане?

В Судане вы не просто не двигаетесь вперед, вы идете назад. Вот почему я нахожусь между Суданом и Египтом, потому что не хочу упускать из виду технологический рост в других частях мира.

А быть женщиной-основателем — это хуже всего. Когда я пыталась арендовать землю для фабрики, арендодатель не хотел сдавать ее мне, потому что я женщина. Одному из членов моей команды мужского пола пришлось заключать договор. Некоторые люди считают, что как женщина, вы не заслуживаете того, чтобы делать определенные вещи. Они будут недооценивать вас и отрасль, в которой вы работаете.

Социальные нормы — то, что вы женщина, руководящая мужчинами, особенно сейчас, когда мы находимся за пределами столицы, — это очень сложно. Даже в банковском секторе к вам не относятся серьезно. Они скажут, что должен быть лимит, если вы собираетесь брать кредиты. Это разочаровывает.

Во всех этих борьбах, что заставляет вас двигаться дальше?

Я верю, что Судан однажды станет лучшим местом, и эти перемены должны начаться со меня. Никто не сделает это за нас — ни НПО, ни правительство, а только мы сами.

Возможно, я слишком стара, чтобы наслаждаться преимуществами того, что я делаю, но ради моих дочерей и их детей — ради следующего поколения — я должна продолжать. Каждый раз, когда я ложусь спать и смотрю на все, что я делаю, это приносит мне удовлетворение.

Когда я не занимаюсь всем этим, я стараюсь проводить качественное время с дочерьми. Занимаемся авантюрными вещами. Я люблю прилив адреналина. Также я люблю встречаться с новыми людьми и узнавать о разных культурах.

Как ваша семья относится к тому, что вы едете в Судан?

Мои дочери и моя мама вначале очень волновались. Моя мама считает меня безрассудным человеком. Но теперь они привыкли.

Моим дочерям я говорю — мы в этом вместе. Я говорю им, что еду туда не для того, чтобы доказать что-то о себе, а ради людей. Я рассказываю им истории о женщинах-фермерах и о том, как они смелее меня. Я говорю им, что мы в одной команде, и когда-нибудь у нас будет лучший Судан.

Чего это путешествие потребовало от вас лично?

Мое время вдали от дочерей — всегда есть это чувство материнской вины, и я чувствую его всем телом. Это поглотило много моего времени и энергии.

Иногда мне страшно, и я думаю: «А что, если в итоге я ничего не изменю?» Но я постоянно говорю себе — нет места сожалениям. Вы жалеете о том, что не сделали, а не о том, что пытались сделать.

Чему вас научили фермеры, чему никогда не смогли бы научить в бизнес-школах?

Иногда ты чувствуешь себя таким умным, а потом обнаруживаешь, что они еще умнее. В каждом их действии есть местная мудрость — в этом есть наука и знания. И как у них развита эта стойкость — ничто не может сломить их дух. Я езжу в Судан всего на несколько месяцев, но они всегда там, борются без жалоб. Кроме того, они всегда довольны тем, что имеют. Это потрясающе.

Вы оставили стабильную профессию, чтобы построить что-то неопределенное. Оглядываясь назад, стоило ли оно того?

Абсолютно. Никаких сожалений. Это было лучшее решение в жизни.

Я могу представить себе сценарий: если бы я не пошла в этом направлении, я бы до сих пор была стоматологом, живя той привилегированной жизнью. Я чувствую, что здесь я приношу больше пользы. Я люблю то, что делаю, даже несмотря на то, что это сложно. Я чувствую, что у меня богатая жизнь. Я познала жизнь. Я встречала людей и видела много вещей. Я учусь каждый день — у фермеров, детей, пожилых людей. У меня богатая жизнь, которая не сосредоточена вокруг материальных вещей.

Чему вас научило строительство и жизнь во время войны?

Надежда — это то, что всегда будет держать вас в живых. Надежда на лучшее завтра.

Перед тем как мы с дочерьми бежали в Каир, произошел взрыв бомбы, и мы не знали, что делать. Аэропорт был разрушен. Это был хаос. Но я услышала, как африканский мальчик поет эту песню: «Спасибо за солнце, спасибо за дождь». Я ожила, благодаря Бога за то, что во время войны мы с дочерью дожили до еще одного дня. В Каире я могла видеть вещи в красках — зеленые деревья, мирный воздух. Я была благодарна.

Мы все делали то, что сказано в книгах: ходили в школу, получали хорошую карьеру, копили деньги, инвестировали. Но за одну минуту мы потеряли все. Люди теряли близких, деньги, фабрики и целые семьи. Какой смысл в планировании, если ты не живешь настоящим моментом? Наслаждаясь смехом детей. Вот чему меня научила война — просто быть здесь и сейчас и сохранять надежду.

Где вы видите Solar-Foods в ближайшие несколько лет?

В ближайшие несколько лет, я верю, мы станем создателем экосистемы — поскольку мы тиражировали эту бизнес-модель в других странах. У меня будут разные производственные линии, и моя продукция будет продаваться на полках в большем количестве стран. Я надеюсь, что мы станем магнатами в пищевой промышленности.

Что касается Судана, я думаю, что эта война — замаскированное благословение. В течение 30 лет Судан был изолирован из-за режима. Мы не знали, как развиваются другие страны. Теперь многие люди уехали в Каир, Руанду, Уганду и другие африканские страны. Они видят развитие и пробуют новые вещи. Они более открыты миру. Я надеюсь, что они извлекут уроки из того, как другие люди строят свои страны, и применят их в Судане. У следующего поколения есть лучший интернет, и они видят, как руандийцы строят Руанду. Я надеюсь, что они возьмут это и используют для восстановления Судана.

Истинный масштаб требует выхода за рамки поверхностных интеграций к надежному исполнению. Мы отфильтровали шум из Moonshot 2026, оптимизировав конференцию строго для высококачественных связей между основателями стартапов, глобальными финансовыми операторами, руководителями предприятий и людьми, перестраивающими технические рамки Африки.

Получите скидку 20% на билеты Early Bird в течение ограниченного времени.